МАКСИМОВЫ
04.09.2026
Категории: Воспоминания, дневники, письма
А. Баркатов
Анастасия Ивановна вздрогнула, на мгновение замерла, затем резко повернула ручку громкости приемника. На всю комнату раздался четкий голос диктора: «Почин горячо поддержали комсомольцы других предприятий Сокольнического района...»
— Миша! Наташа! Сейчас по радио о Пете говорили!.. — задыхаясь, закричала Анастасия Ивановна, вбегая в соседнюю комнату.
Михаил Максимов вскочил с дивана. Мысли так резко перепрыгнули от забот по работе к вскрику матери, что он не сразу понял ее слова. Старший брат ушел на войну вслед за отцом и не вернулся, так же, как отец... Так же, как об отце, они получили бумагу «пропал без вести». Но ни Михаил, ни мать, никто из Максимовых долгие годы не верил этому «без вести».
Да, война смешала, перепутала, поглотила тысячи, миллионы судеб. Но ведь на войне отец и сын были не одни, рядом были товарищи. Фронтовой вихрь мог разметать и все же не бросить поодиночке. Был, был кто-то рядом. Кто-то знает их судьбу. Если, конечно, не все друзья разделяли ее. И пусть на все вопросы приводили неясные ответы, Максимовы искали, верили.
Несколько лет назад нашелся человек, воевавший вместе с Петром. Федор Васильевич Веденьев рассказал, что Петр Максимов вынес его, раненого, из боя. После лечения Веденьев снова вернулся на фронт, но Петра уже не было в живых...
И вот — радио.
— Мама, что говорили? Ты не ошиблась? — наперебой стали расспрашивать Михаил и его жена Наташа.
У Анастасии Ивановны навернулись на глазах слезы...
— Нет, не ошиблась. Про Петечку... — всхлипывая, проговорила она.
— Сказали, за него работают сейчас на «Буревестнике». Я не успела только расслышать...
О чем говорили? Кто работает? Почему? Решили ждать новой передачи известий.
А пока Анастасия Ивановна, поминутно поднося платочек к глазам, принесла картонный ящичек. Поношенный, с потертыми и аккуратно прошитыми тесьмой ребрами. Этому ящичку много лет...
В годы войны он побывал в Пензенской области, в колхозе «Пробуждение» Головищенского района, куда пришлось эвакуироваться матери с детьми в сорок первом. Этот ящичек был с Максимовыми и в Зарайске в 1943 году, когда оборванные, в деревенских лаптях, вернулись они в Подмосковье.
Его открывают нечасто. Он — реликвия. В нем — гордость, боль и утешение Максимовых. Фронтовые письма отца и сына, завернутые в выцветший лоскуток, документы отца Ивана Васильевича, бывшего работника артели «Радиофронт», депутата Сталинского райсовета столицы.
В этой шкатулке — частица сердец Максимовых, их память.
В 1932 году семья Максимовых переехала из Шепетовки в Москву. На первых порах они испытывали недостатки во всем: в питании, в жилье. Старший Максимов стал работать на «Радиофронте», Анастасия Ивановна — на «Красном богатыре». Оба были ударниками, стахановцами.
Горячее время первых пятилеток, легендарных побед, громадных дел, большого энтузиазма. Из голода и холода страна шагала вперед, в будущее гигантской поступью свободного народа. Работать приходилось по две-три смены.
Откуда только бралась энергия у людей? Та, что светилась в их усталых глазах, несмотря ни на какие сверхурочные, та, что без резкого гудка звала к новым и новым свершениям, к новым и новым рубежам.
В 1939 году в семье Максимовых случилась беда. Серьезно заболела мать. Инвалидность. Суровое, горькое слово прозвучало приговором.
Но Анастасия Ивановна не опустила руки. За год до этого родился меньший — Михаил. Разве мало хлопот рукам матери, когда сердце ее полно заботы о детях. А их было пятеро.
К сорок первому году старшему Петру было девятнадцать, Васе — семнадцать, Нине — четырнадцать, Вере — одиннадцать, Мише — три годика.
Да разве велика разница для матери — девятнадцать и три. Петр по сей день так и остался ее ребенком, Петенькой.
В то время он окончил ФЗУ, начал работать на «Буревестнике», а Вася восьмого мая уехал на практику в Петрозаводск. Там их застал июнь сорок первого.
Иван Васильевич дневал и ночевал в артели. А в июле пришел домой проститься. Анастасия Ивановна молча собрала вещмешок, тихо, так же, как сейчас, раскрывая картонный ящичек, поплакала.
Завязала документы мужа в узелок. Узел не получился, дрожали руки. Руки дрожат теперь всегда, когда она притрагивается к этому узелку. Пальцы становятся непослушными, но, кроме матери, этот узелок не развязывает никто.
Анастасии Ивановне с тремя детьми пришлось эвакуироваться из Москвы, позже их нашел и Василий. Петр остался на фабрике. Писал, присылал учебники для сестер. Сообщил отцу новый адрес семьи. А в одном из писем и свой новый адрес — полевую почту.
Петр вступил в ряды 3-й Московской коммунистической дивизии. Защищал Москву, затем воевал на Северо-Западном фронте. И при малейшей возможности писал.
Вот они, его письма, бережно хранящиеся в этой же картонной шкатулке. Пожелтевшие, написанные то чернилами (значит, были в резерве), то карандашом (значит, в пути или в перерыве между боями).
Для сердца матери здесь много того, что скрыто от глаз постороннего. Почерк неровный — стрелял, волновался. За каждой буковкой для матери — ее Петя. Она перечитывает письма, и он оживает.
Письмо кончается для других, а мать перечитывает и перечитывает его, не замечая конца.
Слова, скупые на первый взгляд, таят в себе неповторимую ласку сына, заботу о братьях и сестрах.
«Здравствуй, Мама (с большой буквы — А. Б.) Нина, Вера и Мишенька!
Я жив и здоров… Миша, расти быстрей и учись бить врага, защищать свою любимую Родину...»
Текст написан карандашом на открытке. На обратной стороне картина штыковой атаки. Один красноармеец, спасая другого, поражает врага. А внизу неприхотливые строки фронтового поэта:
«Товарищ, выручай товарища в бою. Ты жизнь спасешь его, а он спасет твою».
Стиль писем энергичный, ласковый в заботе к родным, гневный в ненависти к врагу. Петру шел девятнадцатый год. В одном из конвертов прислал фотографию, последнюю фотографию.
...
От отца пришло письмо. В последнем прислал фотографию, отдельно для каждого с надписями. Рассказывал, как воюет, бьет фрицев под Москвой и неожиданно в тексте точнее — под Вязьмой. Оттуда последние строки Максимова старшего.
А вот чернильные строки Петра, только на бумаге. Почти все слова размыты слезами. Они попали на бумагу значительно позже, чем чернила. В последние годы войны и после. Среди них, наверное, есть и совсем свежие.
В конце письма дата — …1942 год. Даты позже нет ни на одном из писем в шкатулке.
«Здравствуйте, дорогие родители! (В ту пору об отце Петр не знал ничего, так же, как и все Максимовы — А. Б.).
Я жив и здоров и чего вам желаю. Мы Новый год справили хорошо. Весело было. Получили подарки с фабрики и от Свердловского райкома, за что большое спасибо им.
Вася, Нина, Вера и Мишенька, сообщите, как вы справили Новый год. Мне очень интересно и также моим товарищам. Вася, напиши, как мамино здоровье, и пускай не беспокоится за меня и чтоб быстрее выздоравливала.
Миша, напиши, как прошел Новый год, мне будет интересно. Ты знаешь, или в газете читают тебе, как бежит немец! А под Новый год он бежал и оставил очень много оружия, а также убитых и раненых.
Наша задача перед Родиной уничтожить врага на своей земле и идти дальше, а ваша задача — крепить тыл, чтоб стал железным кулаком. Писать больше нечего.
До свидания, мать, братья, сестры.
М. П. И. Жду ответ.
Скорей пишите».
Федор Васильевич Веденьев виделся с Петром 23 февраля 1942 года. Тогда Максимов вместе с медсестрой Татьяной Кузнецовой вынес его из боя под Молвотицами.
Жива ли сейчас фронтовая медсестра? Может быть, она знает, как оборвался двадцатый год Петра Максимова. Это случилось приблизительно от 23 февраля до первых чисел марта.
Немало обелисков на новгородской земле под Молвотицами. Кровопролитные бои шли здесь зимой в сорок втором. Об этом говорят ряды братских могил. В одной из них лежит и Петр Максимов.
«Без вести...» Не может, не должно быть этих слов, не существует их для матерей. Не существует их и для нас.
Сегодня, в год 30-летия Победы, Петр Максимов с тысячами своих товарищей из сороковых годов в строю наших современников, ударников пятилеток. Они живут не только в памяти матерей и фронтовых письмах. Они живут в сердцах миллионов советских людей, в великих делах и свершениях.
А. Баркатов