Что написать отцу?

12 января 1945 года началась Висло-Одерская операция. Затянутое сплошной низкой облачностью небо полыхало отблесками выстрелов и разрывов. Для авиации погода была явно нелетной. Из-за обилия снега тяжело приходилось танкистам. Но Совинформбюро уже несколько дней сообщало об очень тяжелом положении союзников в Арденнах, где немцы громили американские и английские войска. И союзнический долг обязывал. В сложных погодных условиях советская армия, еще не полностью готовая к наступательным операциям, начала их. 148-я Черниговская дивизия держала фронт на самом левом фланге Сандомирского плацдарма. Приказа атаковать еще не было. Все подразделения полков дивизии подтянулись вплотную к первой линии переднего края, ожидая сигнала. Роты и взводы саперного батальона были приданы стрелковым полкам для обеспечения прорыва обороны противника, для сопровождения пехоты в наступлении.

17 января дивизия пошла вперед. Саперному батальону было приказано пробить дорогу через минные поля и проволочные заграждения в район станции Чарна. А саперов-то нет. Что делать командиру? И я принял единственно правильное решение: собрал офицеров штаба и всю обслугу управления батальона — они все же саперы. Мы полезли к минным полям. Непросто было искать и снимать мины в глубоком снегу и при крепком морозе. Штаб инженерных войск армии предупредил о новых неизвлекаемых взрывателях в противотанковых минах. Они требовали особой осторожности. Разминирование мы начали очень успешно. Но нас торопили из штаба дивизии, и мы забыли о противнике.

Пятое по счету и самое тяжелое ранение я получил здесь.

Очнулся на десятые сутки в армейском госпитале, в Пусткуве. Голова была забинтована, правые рука и нога тоже в бинтах. Что-то с ушами, я плохо слышу, лежать неудобно. У моей постели постоянно дежурил врач, читал мне что-то. Временами я уплывал куда-то, впадал в забытье. Потом все прояснялось. Много раз мне вливали донорскую кровь. Скоро меня «починили» и перенесли в глазное отделение.

У нас отличные медицинские работники, или мне просто везло на очень знающих, очень добрых и добросовестных врачей. Так было и в этом госпитале. Если в медсанбате дивизии врачи просто не верили, что я выживу, здесь делали все, чтобы спасти, хотя особенной веры тоже не было. А заведующий глазным отделением посчитал необходимым и сделал мне, находящемуся без сознания, операцию, чтобы спасти единственный, но поврежденный глаз. Второй был разбит вдребезги. В первый же день моего пребывания в глазном отделении он подсел ко мне, взял мою руку и вложил в нее стакан. Между нами состоялся диалог: «Что это?» — «Лекарство для тебя. Хирурги сказали, что надо, иначе не выживешь». — «Почему?» — «Выживешь, но видеть не будешь». — «Что это?» — «Водка». Я с трудом, но поднял руку: «Братцы, выручайте сапера». Врач перехватил ее: «Что ты делаешь, Володя?» — «Не бойтесь, доктор. Я говорю — значит зацепился коготком за жизнь. А раз зацепился — вылезу. Без водки. Не сомневайтесь. Очень хочу видеть». От слабости я говорил тихо и медленно, но твердо и убежденно. Он поверил мне, но «яд» приносил регулярно перед каждым приемом пищи. И называл меня только по имени. Его же звали Самуил Яковлевич Фридман. Он был подполковником медицинской службы.

Я считался лежачим больным, поэтому очень удивился, когда мне объявили, что пришел эшелон и меня отправляют во фронтовой госпиталь. Начальника глазного отделения не было, он, оказалось, лечил маршала Конева. Не удалось проститься с хорошим человеком.

Не помню, сколько дней мы были в пути, но в теплушке санитарного эшелона мне стало совсем плохо. Во Львове попросил товарищей сказать об этом руководителям разгрузки эшелона. В госпиталь меня отвезли одним из первых.

Трудно было дожидаться утра, обхода врачей. В палате было шумно, как ни старались соблюдать тишину двадцать пять больных, находившихся в ней. У меня произошло кровоизлияние в единственном глазу после горячей ванны. Я снова оказался на операционном столе: чтобы сохранить зрение хотя бы частично, удаляли остатки правого глаза. Несколько суток после этого лежал только на спине. Тогда-то и продиктовал письмо родным в Москву: «Меня снова стукнуло, на этот раз, кажется, здорово... писать сам пока не могу... но все равно шучу и смеюсь».

Я поправлялся, набирался сил. О будущей жизни по-настоящему не задумывался, хотя и посещали по ночам тяжелые думы, тревожили сложные жизненные вопросы.

Порадовали два события. Лежал я как-то и вдруг услышал: «Товарищ майор! Старший лейтенант Эпов прибыл с вашими документами». Иван Никитович много и долго рассказывал об успешном наступлении, о дивизионных и батальонных новостях, о том, что начштаба батальона Соловьев получил контузию от того же взрыва, который покалечил меня. Но он уже вернулся из санбата. Это меня взбодрило. Значит, думал, и меня скоро выпишут, может, и на этот раз все обойдется. Я еще не вник, вернее, не хотел вникать в серьезность своего положения. И еще один визит был неожиданным, но приятным. Женский голос от дверей палаты спросил: «Кто майор Мысин?» Незнакомка принесла письмо от отца. Я попросил ее прочитать, при этом пошутил: неграмотный, мол. Письмо было адресовано не мне, а одному львовскому начальнику, которого отец, видимо, знал. Он просил этого человека узнать все обо мне, какое у меня ранение. Женщина спросила: «Что написать вашему отцу?» Я ответил: «Все что угодно, только не про глаза». Ведь я тогда еще верил, что увижу белый свет.

Кончилось все тем, что отец как депутат Моссовета получил разрешение командования на поездку в прифронтовую полосу к тяжело раненному, слепому сыну, чтобы перевезти его в московский военный госпиталь. И в конце марта он появился у меня в палате.

В двухместном купе поезда Львов—Киев я рассказывал отцу о фронте, о военных операциях, о своих приключениях и испытаниях. «Но такого не может быть!» — не раз останавливал он меня. А ведь все было правдой.

Ранним апрельским утром мы стояли на лестничной площадке перед дверью нашей квартиры. Я собирался уже позвонить, но не успел: дверь открылась. Это мать с сумками в руках собралась идти в магазин за продуктами, думая, что мы появимся позже. Она пропустила нас в прихожую. И только когда я стал стягивать с себя шинель, услышал: «Сынок... А я думаю, кого это отец привел».

Она обняла меня и заплакала. Почти пять лет я не был дома.

Навигация по книге

← Предыдущая глава
← Перейти к оглавлению
Следующая глава: «Девятое мая» →

Оглавление

1. Глава 1. Линия жизни начальной
2. Глава 2. Как гром среди ясного неба
3. Глава 3. Вот она — война!
4. Глава 4. Новая должность со старыми заботами
5. Глава 5. «Будешь танцевать!»
6. Глава 6. «Больной зуб»
7. Глава 7. У нас был свой маневр
8. Глава 8. Родина салютовала нам
9. Глава 9. Памятная переправа
10. Глава 10. «Рус, капут!»
11. Глава 11. В немецком «раю»
12. Глава 12. «Будьте беспечны!»
13. Глава 13. Перемена декораций
14. Глава 14. Из огня да в полымя
15. Глава 15. Что написать отцу?
16. Глава 16. Девятое мая