Из огня да в полымя

В штабе дивизии в Тетиеве, куда мы прибыли с Мишей, мной некому было заниматься: их контрразведка находилась в 150 километрах отсюда. В штабе пограничников ответили, что они не уполномочены, и посоветовали идти в город Погребище. Я простился с Мишей, так как он отправлялся в часть.

В Погребище началось то, чего я никак не ожидал, к чему не был морально готов. Уполномоченный «СМЕРШа», к которому меня привел один младший сержант, сразу же поинтересовался, есть ли у меня оружие. Я положил на стол наган, высыпал из карманов запасные патроны. Сопровождавший меня сержант сказал, что задержал меня, но я его поправил: не задержал, а по моей просьбе доставил в штаб. Подумал, что такое уточнение необходимо. Мне дали ручку и пачку бумаги. Я должен был все подробно написать, указывая факты, названия, имена и фамилии. Я писал, переживая все заново, закончил глубокой ночью.

Меня повезли в штаб 2-й танковой армии. Армейская контрразведка «СМЕРШа» встретила меня в образе майора — заместителя начальника отдела. Он прочитал мою объяснительную записку и задал несколько вопросов, сказал, что мне разрешается написать короткие письма родителям и в свой батальон. Потом можно спать. Нервное напряжение и физическая усталость последних дней подкосили меня: уснул мгновенно, как мертвый. Отдыхал я недолго: из поездки вернулся начальник и сразу вызвал меня. Довольно молодой, неулыбчивый подполковник, не поздоровавшись, жестом указал на табуретку и неожиданно спросил: «Знаете, где находитесь?» Улыбаясь, я ответил: «Представляю». А что я знал о работе контрразведки? Уполномоченные Особого отдела были в воинских частях, в которых я служил и воевал. Почти все молодые: от 30 до 40 лет. Я поддерживал с ними отношения, но об их работе мы не говорили. Возникали лишь иногда догадки, домыслы. И неплохое впечатление осталось от собеседования с майором. Вот это-то и промелькнуло в голове, когда услышал вопрос.

«Ну, раз знаете, снимайте погоны, награды, ремни», — огорошил меня подполковник. Когда я растерянно, не веря своим ушам, посмотрел на него непонимающим взглядом, он подтвердил: «Все мне на стол. И, если есть, все документы и записи».

Радости, переполнявшей меня, как не бывало. Я что-то отстегивал, отвинчивал, очищал карманы, из-под погона доставал листок моей кандидатской карточки и... глотал от обиды слезы. Столько пережить, пройти сквозь огонь и смерть, вернуться к своим — и вдруг такое! А подполковник продолжал: «Почему не застрелился?» Ответил, не задумываясь: «Стреляются только трусы и дураки. Я не собирался там долго задерживаться, даже если бы все кончилось смертью». И опять посыпались вопросы, каверзные, с желанием на чем-то меня поймать, сбить, как-то унизить. Спросил он, знаю ли я немецкий язык. Оказалось, что вызвала подозрение моя описка в объяснительной: не дописал хвостик у буквы «у», получилась немецкая «u». И еще: как это мне удалось только одному из семерых пленных, ушедших от партизан, легко перейти линию фронта, откуда наган, как я очутился в 40 километрах от линии фронта? С горькой внутренней обидой я опять и опять все рассказывал. Я не понимал, почему мне не верили.

Здесь, в контрразведке, я впервые узнал, что в моей кудрявой шевелюре появились седые волосы. Сержант сказал. А ведь мне был всего двадцать один год с половиной.

Меня отправили под охраной автоматчика «своим ходом» в контрразведку моей 60-й армии. Пришлось протопать десятки километров через Сквиру и Белую Церковь, Андрушовку и Житомир, Шепетовку и Славуту, догоняя наступавшую армию. В Левковцах разговор с начальником отдела полковником Хачановым был коротким, и затем я очутился в одноэтажном кирпичном здании сельской школы. Здесь снова предложили изъять все из карманов, проверили, ощупав, не осталось ли чего, и повели. В большой комнате окна были открыты настежь, а на полу, головами к стене, лежали десятки людей в военном и гражданском. Посреди комнаты около табурета с лампой стоял солдат с автоматом. Мне указали место. Сел, снял сапог и стал отрывать кожу лопнувшего большого мозольного пузыря на подошве. «Лежать!» — закричал солдат, а когда я, махнув на него руками, показал на подошву, услышал: «Буду стрелять». Я ответил: «Стреляй», — и довел «операцию» до конца.

В комнату вошел старший, услышавший наш громкий разговор, резко пояснил, что здесь можно лежать только молча. В туалет — один раз, утром. Попал я в это заведение в сумерках, а ночью увидел, как, встав в круг, солдаты охраны избивали поднятого с пола. Да, это, пожалуй, пострашней, чем в немецком плену. Там же были фашисты, а здесь свои. Некоторых из арестантов поднимали перед рассветом и уводили, а потом раздавалось «тах-тах». Когда утром принесли похлебку, я перебросился несколькими словами с соседями. Справа от меня лежал обвиняемый в дезертирстве, слева — старший лейтенант, ротный, отступивший со своим полком. Вина его была не большей, чем у других офицеров, но он стал «козлом отпущения». Трибунал приговорил его к 15 годам лишения свободы, без замены штрафбатом.

Лежали мы все вперемешку: и отставшие от своих подразделений, и настоящие предатели, и полицаи. Пришел познакомиться с новеньким, то есть со мной, и показать свою власть и поиздеваться старшина этого охранного подразделения. «Встать! Звание? Сколько лет? Откуда родом? Придумал себе майора?» — куражился он, а мне приходилось отвечать. Потом в отдельной комнатенке меня «клевал» заместитель начальника — подполковник: «Зачем вам понадобилась валюта?» — спрашивал он, имея в виду взятые у партизан образцы бандеровских бумажных карбованцев, и уговаривал признаться. А на мои доводы, на слова о Москве, об отце, бывшем рабочем, который стал при советской власти управляющим банком, говорил жестко, что это все не в мою пользу. Дальше мной занимался следователь. Он не задавал никаких вопросов, не угрожал и не уговаривал, а еще и еще раз скрупулезно фиксировал на бумаге события, эпизоды, фамилии, имена, названия населенных пунктов. Строго напоминал, чтобы я не пропустил чего-либо, не напутал. Чувствовалось, что он не очень верил в мой полуфантастический рассказ.

Фронт двигался на запад. За ним продвигались вторые эшелоны, тылы. Меня вместе с группой задержанных тоже отправили в путь. Нас сопровождал конвой. В Ямполе, шагая по шпалам, я вдруг услышал свою фамилию и вопрос: «Как же так?» Спрашивал капитан, мой однокашник по училищу. Крикнул ему про плен, спросил, где он, еще что-то — и тут же услышал щелчок взводимого затвора автомата. Шутки плохи: у солдат охраны тоже служба. Наконец дошли до села Синява, что под Збаражем у Тернополя. В нем размещался лагерь проверки «бывших» офицеров, так называли попавших в плен, оставшихся на оккупированной территории. Они были распределены по хатам и жили почти свободно. Меня же вместе с приведенной группой определили на второй этаж дома, в котором на обоих этажах под охраной лежали и сидели на полу, покрытом соломой, задержанные. Большинство обитателей этой полутюрьмы-полуночлежки составляли «гивовцы» — пленные советские воины, согласившиеся, чтобы не умереть с голоду, служить в германских вспомогательных войсках. Они носили немецкую форму. Засыпав сначала меня вопросами и выслушав ответы, рассказали свои истории, поделились переживаниями. «Гивовцы» мне подсказали обратиться к начальнику лагеря с просьбой перевести на общий режим как «бывшего» офицера.

Меня перевели. Моими соседями оказались двое: комбат-артиллерист, который вышел из окружения, и воентехник, попавший в 41-м году в окружение и живший в своей семье при оккупантах до прихода наших войск.

В этом лагере я пробыл до мая 1944 года. Все это время шла проверка, делались запросы во все части, где я служил и воевал, отслеживался весь мой жизненный путь. По поручению начальника лагеря я организовал из «бывших» многосотенный воинский коллектив, который нес гарнизонную и караульную службу, оборонял лагерь от появившихся в нашем районе бандеровцев.

11 мая я вернулся в свой батальон, на свою должность, сохранив свое звание. Хотелось забыть все, что приключилось со мной, но это было не просто. На меня началась атака по партийной линии. Армейская парткомиссия не утвердила «строгача с занесением» дивизионной парткомиссии, но на повторном заседании меня исключили из партии. Аргумент был простой: офицер, побывавший в плену, пусть к нему даже нет претензий от контрразведки, пусть он даже герой, не имеет права носить партбилет.

Летом на наградном листе — представлении на орден Богдана Хмельницкого III степени за Львовско-Перемышльскую операцию, которое утвердили все мои вышестоящие командиры и начальники, член Военного Совета 60-й армии красным карандашом начертал: «ограничить старыми наградами». Было возвращено и представление на присвоение очередного воинского звания.

Из бесед с начальником контрразведки дивизии я ясно понял, что был прав, когда отказался в штабе от десятидневного отпуска для поездки в Москву к родным сразу после лагеря. Мог бы и не вернуться в часть. Знал я и о стукачах, «пасших» меня в батальоне. Они доносили о каждом моем шаге или действии, о каждом слове. Я их не боялся, но было противно от сознания, что они рядом.

После победы, когда я уже был дома, в Москве, получил открытку с подчеркнутой надписью «третичная», хотя я получил первую. Мне предлагали явиться в райотдел НКВД. Явился. Когда достал из кармана бумажник с открыткой и паспортом, у меня их просто вырвали из рук. И как нехорошо, ох, нехорошо разговаривал со мной старший лейтенант.

Лишь много лет спустя, после смерти Сталина, МК КПСС, разобрав мое заявление, разрешил вступить в партию «на общих основаниях».

Навигация по книге

← Предыдущая глава
← Перейти к оглавлению
Следующая глава: «Что написать отцу?» →

Оглавление

1. Глава 1. Линия жизни начальной
2. Глава 2. Как гром среди ясного неба
3. Глава 3. Вот она — война!
4. Глава 4. Новая должность со старыми заботами
5. Глава 5. «Будешь танцевать!»
6. Глава 6. «Больной зуб»
7. Глава 7. У нас был свой маневр
8. Глава 8. Родина салютовала нам
9. Глава 9. Памятная переправа
10. Глава 10. «Рус, капут!»
11. Глава 11. В немецком «раю»
12. Глава 12. «Будьте беспечны!»
13. Глава 13. Перемена декораций
14. Глава 14. Из огня да в полымя
15. Глава 15. Что написать отцу?
16. Глава 16. Девятое мая